Зрители знают его по ролям в картинах «Киборги», «Я – надежда», «Жизнь на троих», «Крепость» и «Тихая Нава». А недавно он сыграл одну из главных ролей в четырехсерийной военной драме «Живий», премьера которой состоится 24 февраля в 18:30 на телеканале 2+2. Картина создана на основе реальной истории командира батальона спецподразделения ГУР Руслана Финчука. Во время боевого задания разведчик оказался в тылу врага. Связь с ним была потеряна, и долгое время его считали погибшим. Однако он выжил. Раненый, без еды и воды, боец трое суток полз по заминированному полю, находясь под постоянной угрозой вражеских дронов и снайперов, добрался до своих.
Александр, известно, что снимать действующих военных-актеров сейчас непросто: нужны куча разрешений и согласований от ВСУ, да и сами артисты часто не хотят тратить отпуск на съемочную площадку. Почему вы согласились? Что стало решающим?
Прежде всего – сценарий. Это история о военном, который выжил там, где, кажется, выжить невозможно, и смог вернуться. Когда прочитал сценарий, то понял: я знаю эту историю. Не буквально – она очень перекликается с тем, что случилось с моим побратимом в Харьковской области. Я вернулся из отпуска, и мне сообщили: наша группа вышла на задание, попала в засаду ДРГ. Двое – пропали без вести. Один – в поле, прошитый очередью. Наши дроны видели его сверху. Кто-то тогда сказал: «Погиб». А я ответил: «Не верю». Ему – 50. «Азовец», еще со времен АТО воевал. Через два дня должен был праздновать день рождения. Мы договорились: «Приедешь – по чарке». Хотя он пятнадцать лет не пил – просто хотел символически отпраздновать жизнь.
Он лежал в черном танкистском комбинезоне – только приехал к нам, даже камуфляж еще не успел получить. Мы сидели на командно-наблюдательном пункте, смотрели в мониторы. Часы тянулись медленно. Кто-то сказал: «Рукой пошевелил». Другой – «Может, это уже в последний раз…». И вот прошло около 36 часов. Мы сидим в доме, где жили. Вдруг открывается дверь – и входит он с фразой: «Я же говорил, что вернусь». Побратиму повезло: пуля не попала в голову. Под комбинезоном был бронежилет. Вероятно, враги решили, что он без защиты, и били по корпусу. Пули зацепили снаряжение, у меня есть фото.
Когда читал сценарий «Живого», перед глазами стоял именно этот момент: товарищ, который зашел тогда в тот дом. Есть еще одна причина. До призыва в ВСУ я почти год играл орков. И мне часто говорили: «Как тебе удается воплощать таких п*даров?» Я смеялся, потому что для актера это комплимент: значит, убедительно. Моя цель – чтобы люди никогда не забывали ужасные события, которые происходят сейчас в нашей жизни. Когда я уходил в ВСУ, жена сказала: «Все это – в твою актерскую копилку». И она была права. Актер – это человек, который проживает, а затем переносит прожитое на экран. Даже самое болезненное. А может – особенно болезненное. Это то, что меня тоже увлекло в этом сценарии.
А вы охотно соглашались на роли оккупантов?
Я не колебался. Потому что кино – это история, это видеоноситель памяти. Мне очень запомнился Кристоф Вальц в «Бесславных ублюдках», где он сыграл эсэсовца. Когда я увидел этот фильм, понял: если показывать антигероев, то именно так, тогда их будут помнить. Как пример того, как не надо жить.
Как-то, когда вы ушли на войну, ваша жена, актриса Евгения Мягенькая, сказала: «Еще с начала вторжения он рвался на фронт. Куда бы мы ни шли или ехали, обращал внимание на постеры: «Врывайся в Третью штурмовую». Говорил: если останется непричастным к тому, что происходит, не простит себе. В итоге в 39 лет пошел на контракт в ВСУ». Расскажите, каким вы помните тот период.
У меня очень своеобразная история. Я родом из Алчевска, родился и вырос в Луганской области. В Киев переехал двадцать лет назад – и все это время оставался прописанным там, дома. Не видел в этом проблемы: просто переехал из одной части Украины в другую. А прописка – формальность. Когда началась война, родители остались на оккупированной территории – и до сих пор там. Почему? Это люди другого поколения. Когда ты построил свое гнездо, держишься до последнего. К тому же это глубокий тыл, который не бомбят: металлургический и химический заводы – своего рода экономический хаб для врага. Хотя социальных проблем хватает: вода, отопление. Но родные решили остаться там, а я – здесь. Хотя по документам – вроде бы там. И вот с первых дней вторжения я начал пытаться попасть в армию. Но все мои попытки заканчивались ничем. В государственном реестре меня просто не существовало. Даже «Дія» это подтверждала. Моя фамилия отсутствовала в системе. Полтора года пытался это исправить. Даже горько шутил: когда меня наконец возьмут в армию, выберу позывной «Бомж». Но в конце концов собрал документы.
Параллельно с этим с февраля 2022 года мы с женой и сыном Марком оставались в Киеве. Я предлагал им уехать – отказались. Пошел в территориальную оборону. И мне стало легче: появилось ощущение, что я не просто наблюдатель. Потом мы с Женею присоединились к волонтерским инициативам, работали на YouTube – поддерживали информационный фронт. Но внутреннее ощущение было одно: я должен быть в армии. Когда наконец с документами все уладилось, подписал контракт. Оправдались ли мои ожидания? Сложный вопрос. Я шел с внутренним убеждением, что это будет четкая, слаженная система. Но столкнулся с определенным разочарованием – в самой конструкции. У нас фактически никогда не было полноценной реформы армии. То, что должно было измениться с 1991 года, годами оставалось без изменений. Военный аппарат во многом сохранил советскую логику – иерархическую, часто негибкую. Но я вижу, что сейчас процессы все же начались.
Почему именно разведка? Когда-то мой отец говорил мне: «Иди в милицию». Мама – «иди на врача». А я выбрал актерство. Шутил: на сцене буду и врачом, и милиционером. Когда началась большая война, понимал, что хочу быть рядом с ребятами, однако меня какое-то время грызл вопрос: что я там буду делать? Актер, сценарист. Этюды показывать буду? В какой-то момент даже обесценил себя – думал, что с моей специальностью там не место. А потом начал анализировать. Я смотрел все telegram-каналы с первых дней вторжения, читал, слушал, наблюдал. И понял: многое вижу по-другому. Замечаю детали, слышу нюансы. Даже звук дрона – для кого-то это просто гул, а для меня информация: где он, откуда летит, куда полетит. Уже в подразделении шутил: «Забросьте меня куда-нибудь, я с этими ребятами поговорю – они же меня стопроцентно за своего примут». Это важный плюс: мы в совершенстве знаем язык врага – можем этим пользоваться. А они – не имеют такой возможности. В этой войне русский язык – тоже оружие.
На моем направлении один из командиров оказался из Луганщины. Он рассказал показательный случай. Сидели они как-то в подвале полуразрушенного дома в каком-то населенном пункте. И вдруг – голоса. Русский язык. Заблудились трое российских разведчиков. Заходят в подвал, бросают: «Привет, пацаны!» – абсолютно уверенные, что перед ними свои. А наши – так же спокойно, на том же языке: «Да заходите, садитесь, чаю попьем». И те садятся. А через несколько минут уже понимают, что они в плену.
То есть они их фактически «расслабили» русским языком? Потому что иначе взять было бы значительно сложнее – началась бы стрельба.
Ну, конечно. Когда мы выходили на позицию, наш командир группы – из Черкасской области, хороший боец, но с выраженным суржиком. Я его предупреждал: «Серёга, если вдруг встретим «товарищей», ты молчишь. Говорить буду я». Так выиграем минуту-другую. А если ты заговоришь, то все. Я могу зайти с их акцентом, их темпом, их словами. В этой войне язык порой помогает не хуже автомата.
Как война изменила актера, и как они с женой сохраняют отношения на расстоянии? Когда в последний раз видел родителей, и по чему больше всего скучает? Об этом и другом актер Александр Зарубей рассказал в полном интервью OBOZ.UA.
Читай также:
- «Мне было очень важно не подвести реальных военных», - Андрей Исаенко о роли в драме «Живий»
- «Шахеды» летали буквально над нами»: Андрей Фединчик о том, как создавали драму «Живий» в реалиях войны
- Трое суток между жизнью и смертью — реальная история, ставшая сериалом «Живий»: как снимали военную драму на 2+2